Возвращение блудных сыновей

Отец и сын. Художник Игорь Кравцов, 2009 год

Заведующий церковно-приходской школой в Лесном Доле Сергей Алексеевич Каминский очень любил организовывать у себя дома субботние «посиделки» с чаем, баранками и белевской фруктовой пастилой, на которые обязательно приглашались лучшие ученики и преподаватели.

Школа в селе была большой. Радением попечительского совета удалось отстроить здание, которому и иной уездный город позавидовал бы. А что? Плотники имелись свои местные, а с деревом и проблем-то не случалось. Лесной Дол не зря Лесным Долом назвали.

Зимой в школе частенько обучалось более ста ребятишек разного возраста и достатка. Причем некоторые дети приходили на уроки аж за семь верст. По дороге шли они обычно компанией, да еще и с собачками, так спокойнее, волки не переводились в окружающих лесах. Хотя детвора больше боялась кабанов. Сам друг волк редко нападает, а вот что кабану в голову придет – никто узнать и не сможет.

В этот раз на «посиделки» к Каминскому пришли кузнец Ной Авраамович Кельт (как-никак член попечительского совета), учительница Аглая Павловна Мехоношина, бывший гимназист Василий Васильевич Рузаев, недавно получивший после экзаменации право на преподавание, да трое учеников второго класса.

Самовар. Художник Василий Суриков, 1876 год

По обычаю, разговор завязался с пустяков. Обсудили погоду, тех же «серых разбойников», похитивших свинью прямо в виду хозяйки  – скупой Марфуши Лодкиной, посмеялись над проказами школьного кота Мурлеуса. Потом взрослые заговорили о журнале «Всемирная иллюстрация», а детвора занялась тихим поглощением чая и пастилы, то есть вполне достойным и приятным делом.

Когда ученики сочли, что пора, мол, и честь знать, и откланялись, то взрослые решили пригубить по маленькому стаканчику домашнего вина из бутылочки, принесенной Ноем Авраамовичем. Беседа пошла живее.

И тут новоиспеченный учитель Рузаев неожиданно задал вопрос Каминскому: «Вот вы, Сергей Алексеевич, в Императорском университете ботанику и химию преподавали. Профессором стали. Но теперь арифметике и родному языку крестьянских детей в глухомани учите. А когда батюшка Михаил приболел, так и Закон Божий с церковнославянским языком взялись вести. Наверное, с отрочества хотели учительствовать и в православной вере стойки были?»

Ной Кельт, услышав эти слова, только хмыкнул. Аглая Павловна же тихо с улыбкой произнесла: «Ах, Васенька, Васенька…» Каминский тоже улыбнулся и ответствовал:

– Нет, Василий Васильевич, сложно все происходило. Я с 12 лет в Бога-то и не верил. Да и откуда вере-то взяться? Папаша мой слыл в своем кругу человеком просвещенным, университет в Варшаве окончил, пошел далее по чиновничьей стезе, до товарища министра иностранных дел дослужился перед уходом на пенсион с полной выслугой. Неплохо музицировал. Читал журналы и книги на английском, французском и немецком языках.

Семья наша, конечно, числилась православной, однако церковнославянский язык отец презирал и называл остатком архаичной культуры.

Дома Библия имелась, но в немецком издании. Матушка через библейские тексты выучила меня с братом языку Шиллера и Гете. Она полагала, что так мы еще и приобретем вкус к хорошей поэзии.

Европу родители почитали, а к Империи относились снисходительно – Родина все же, хоть и непросвещенная.

На самых почетных местах у нас стояли книги Дарвина, Спенсера, Руссо, Вольтера. Красный уголок с иконами все же наличествовал. Но он вечно был закрыт занавеской, которую убирали, ежели какой из «мракобесных» гостей появлялся.

Конечно, в соответствии с правилами, мы исповедовались ежегодно. Но как? Лгали. Выворачивались. Умалчивали о грехах. Страшная беда для православного человека.

Студент. Художник Николай Ярошенко, 1881 год

С дедом и тремя старшими братьями папаша не знался. Дедушка был протоиереем и служил в Свято-Покровском храме Карагородка. Дяди тоже принадлежали к духовному сословию. А один года с три тому назад принял монашеский постриг.

Деда я почитай и не знал, да и видел пару раз. Помню, что отец закатил скандал отцу и даже выгнал из нашей квартиры за обличение в безбожии. 16 лет мне тогда исполнилось.

В университет я поступил на факультет естественных наук, да еще и записался слушателем на философский. И там связался с молодыми революционерами. После года общения с ними мне они стали казаться недостаточно революционными и пекущимися о народном благе. Вон, власть сколько произвола творит, а они ей отвечать не хотят. Террор нужен.

Но нашелся у меня один соумышленник – студент-химик Валериан Обдоров. Решили мы с ним столичного градоначальника укокошить. Валериан бомбу сделал, я же приготовился исполнить роль бомбиста и убить ненавистного «сатрапа» аккурат в праздник Сретения Господня, когда тот будет из храма выходить.

Как и задумал, добрался к храму к завершению богослужения. Бомба за пазухой. Тулупчик все скрывает. Я ее спокойно несу, хотя и боюсь, что колба лопнет, тогда так рванет, что и меня в клочья раскидает.

Но вдруг незадача получилась. Его Превосходительство генерал Пашкевич, градоначальник Петрополиса, вышел из церквушки, а кругом толпа. Чувствую, что через нее мне не пробиться. И меня будто бесовским огнем обожгло: «Сейчас брошу бомбу в народишко. Тогда и встретятся они со своим Господом!» Да, только ничего не успел сделать! Меня за шиворот схватила чья-то сильная рука и поволокла прочь из толпы. Жандармы лишь посмотрели, как один человек тащит другого, и отвернулись.

Очнулся у какого-то мостика вдалеке от площади. Под ним бродячие собаки грызутся. Глянул я на человека, что мне «подвиг» во имя революции совершить не позволил. И обмер. Это оказался мой дед Филарет. Он в Лавру на праздник приехал. И начал протопресвитер меня увещевать: «Ты что же это задумал? Ведь сколько народу захотел убить! Ладно, в Господа нашего Иисуса Христа не веруешь, но что совесть свою на барахолке распродал?»

Бомба у меня из тулупа выскользнула, да и шлепнулась под мост. И грохнула так, что уши заложило. Смотрю, а от собак лишь ошметья остались. И я заплакал, зарыдал, завыл. И подумал: «Как дед узнал-то?»

Возвращение блудного сына. Художник Михаил Копьев, 1992 год.

Дед же, перехватив мой взгляд, опять заговорил: «Не понимаешь, как я проведал о твоем преступлении? Тебя случаем обнаружил, а глаза бешеные, как у душегуба. Собачушек ты сейчас пожалел. А человеков кто жалеть будет?»

Тошно мне стало на душе. Тут и жандармы появились. Взрыв многие тогда услышали. Я им и сдался, признавшись, что хотел генерала Пашкевича уничтожить. Забрали меня в каталажку.

В арестантском доме я почти три месяца отсидел. Дедушка ко мне чуть ли не через день захаживал. Обо всем мы с ним переговорили. Через месяц я исповедовался как положено, но не ему, а тюремному батюшке. Дед посчитал, что так честнее перед Богом и людьми будет. И стало мне легко-легко на душе. Запела она. Причастился.

А потом меня по суду и отпустили, разве что поставив под надзор полиции. Рассказывают, что из университета хотели исключить как смутьяна, но сам Пашкевич вмешался, заявив ректору, что надо миловать оступившихся.

С тех пор меня неодолимой силой в храм потянуло. И я осознал, что все науки нам помогают постигать мир, Творцом созданный. К деду каждое лето стал на вакации ездить да в храме прислуживать.

Папаша же на меня осерчал. Обозвал поповским охвостьем и пригрозил наследства лишить. Но прошу поверить – аз грешный этим совершенно не обеспокоился.

Родитель переключился на воспитание младшего сына Егора, а когда мой брат стал модным художником, так в восторг впал от его успехов. Да тут грянула беда – Егор на кокаин и французское вино подсел. И кончился его успех. Отец впервые бросился к деду – помоги!

Дедушка и сказал: «Покайся сам. Господь все управит». Так и вышло годков этак через пять.

Ныне брат в монастыре живет, иконы пишет. Папаша же, схоронив матушку мою, переехал в провинцию, купил домишко в Карагородке, да и храму помогает чем может, хотя дедушка по возрасту и здоровью за штат вышел.

Я же потрудился на ниве науки, да и отправился крестьянских деток учить. Надо, чтобы из них вырастали добрые граждане Империи. Арифметика – дисциплина серьезная и важная. Но без Закона Божьего никуда не деться. Школа должна готовить маленького человека к настоящей жизни. А безбожная школа кормит людей лишь иллюзиями. Сам на себе то испытал.

Александр Гончаров

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

42 − = 40

АРХИВ ГАЗЕТЫ