«…Утешить одним словом»

01_fdskjy3478yjkfdgК 215-летию со дня рождения
иеросхимонаха Иеронима (Соломенцова)

Имя выдающегося русского православного философа и писателя Константина Николаевича Леонтьева XIX в., принявшего по благословению преподобного Амвросия Оптинского тайный постриг с именем Климента, не так уж хорошо и известно за пределами научных кругов.
В советские годы о Леонтьеве не писали и не говорили, а его могила в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре была уничтожена. Крест над местом упокоения Константина Николаевича востановили только в 1991 году.
Константин Леонтьев далеко не сразу пришел к Православию, ибо воспитывался в малорелигиозной семье. А первым духовным наставником его стал старец Иероним Афонский (Соломенцов) – «выходец из старооскольских купцов».
Воспоминания об отце Иерониме у Леонтьева разбросаны по многим статьям и письмам. С некоторыми фрагментами из них мы и предлагаем ознакомиться нашим читателям. Цитаты приводятся в авторском написании.

С отчаянием во всем земном и с духовным восторгом я, будучи консулом в Салониках (в Солуне), поехал на Афон и умолял о. Иеронима постричь меня тотчас же. − Мне отказали… Видевши мое горе, он благословил мне подать в отставку. − Я чувствовал, что я буду покойнее, когда буду знать, что я волен хоть завтра пойти в монахи. − Я радовался также и тому, что отдам Богу мою обеспеченность и мое служебное честолюбие.

«Моя исповедь»

* * *

Греческий монастырь Св. Пантелеймона беден, разорился до того, что у монахов, наконец, нет ни бобов, ни чечевицы, скоро не будет хлеба. Протат официально объявляет его банкротом.
Игумен вспоминает про одного сурового и умного иеродиакона, русского, из Старого Оскола, который живет на Афоне у моря, в пустынной келье, и в безмолвии молится и разводит цветы. «Он принесет нам благословение», − говорят греки. Зовут его. Он соглашается. Сам он не так богат; но он мужествен, ума необычайного, он музыкант, он иконописец, он строитель, он богослов хороший, стал иеромонахом, он Церкви подвижник стал неутомимый, он исповедник тонкости и опыта редких.
 Вслед за его поселением монастырь наполняется русскими, монастырь строится, богатеет, цветет; воздвигается собор в строгом греческом вкусе, обрабатываются запущенные хутора в окрестностях, вырастают снова пышные, порубленные от бедности леса; люди просвещенного общества (русские, конечно, ибо просвещенные греки никогда не ездят на Афон) находят отраду в его беседе и уезжают с Афона примиренные с монашеством.
Когда эти русские миряне чего-нибудь не понимают на Афоне и осуждают что-нибудь византийское у греков, отец Иероним обличает их односторонность или слишком французское, модное понимание Христианства, которое должно быть милостиво, но должно быть и грозно по духу самого Евангелия.
Русский светский человек уезжает, поняв лучше афонских греков и ценя их древнюю суровость.

«Панславизм на Афоне»

* * *

О. Иероним стал духовником и старцем еще немногочисленной тогда русской братии в монастыре Св. Пантелеймона. Это был не только инок высокой жизни, это был человек более чем замечательный. Не мне признавать его Святым, − это право Церкви, а не частного лица, но я назову его прямо великим; человеком с великой душою и необычайным умом. Родом из не особенно важных старооскольких купцов…, не получивши почти никакого образования, он чтением развил свой сильный природный ум и до способности понимать прекрасно самые отвлеченные богословские сочинения, и  до умения проникаться в удалении своем всеми самыми живыми современными интересами, Твердый,  непоколебимый, бесстрашный и предприимчивый; смелый и  осторожный в одно и то же время; глубокий идеалист и деловой донельзя; физически столь же сильный, как и душевно; собою и в преклонных годах еще поразительно красивый, − отец Иероним без труда подчинял себе людей, и даже я замечал, что на тех, которые сами были выше умственно и нравственно, он влиял еще сильнее, чем на людей обыкновенных. Оно и понятно. Эти последние, быть может, только боялись его; люди умные, самобытные, умеющие разбирать характеры, отдавались ему с изумлением и любовью. Я на самом себе, в 40 лет, испытал эту непонятную даже его притягательную силу. Видел его действие и на других…

«Воспоминание об архимандрите Макарии,
игумене русского монастыря св. Пантелеймона на горе Афонской»

* * *

Полного равнодушия не смели приписывать себе и великие аскеты; по свидетельству отца Иеронима, борьба с самолюбием даже у Афонских пустынников, живущих давно в лесу или пещерах, самая упорная из всех. Деньги им уже не нужны; к молитве постоянной и телесным подвигам они себя давно приучили, чувственность слабеет с годами; но с самолюбием до гроба и этим людям приходится бороться.

«Мое обращение и жизнь на св. Афонской горе»

* * *

Отец Иероним был человек железной воли по преимуществу. Его внутреннее «самоваяние», вероятно, имело целью прежде всего смягчить свое сердце, сломать, смирить свою по природе гордую волю. Возможно также, что именно с намерением отстранить от себя все искушения власти над кем бы то ни было, он так упорно и долго отказывался от иеромонашества и в России, и на Афонской горе, и только самое строгое повеление его святогорского наставника, старца Арсения, вынудило его принять хиротонию. Я слышал от него самого, что из России он уехал тогда, когда архиерей, полюбивший его, сказал ему: «мы тебя далеко поведем».
Отец Иероним был до того всегда покоен и невозмутим, что я, имевший с ним частые сношения в течение года с лишком, ни разу не видал − ни чтобы он гневался, ни чтобы он смеялся, как смеются другие. Едва-едва улыбнется изредка, никогда не возвысит голоса, никогда не покажет ни радости особой, ни печали. Иногда только он немного посветлее, иногда немного мрачнее и суровее.  А между тем он все чувства в других понимал, самые буйные, самые непозволительные и самые малодушные. Понимал их тонко, глубоко и снисходительно. Все боялись его, и все стремились к нему сердцем.
− Какое у него «тяжелое» лицо! − сказал мне один набожный юноша-грек, вглядевшись в него.
− Как он умеет успокоить и утешить одним словом, одним взглядом своим, − говорили мне монахи.

«Воспоминание об архимандрите Макарии,
игумене русского монастыря св. Пантелеймона на горе Афонской»

* * *

В Великую пятницу в соборном всенощном служении участвовал и старший русский духовник, о. Иероним. Я жил уже давно на Афоне и ни разу не видал его служащим. Он и тогда уже был очень слаб, страдал опасными и тяжкими недугами, не раз к ужасу всей братии  приближавшими его к могиле; ел очень мало и целые дни и ночи был занят выслушиванием «откровений», хозяйством монастыря, чтением духовных и даже светских серьезных книг, чтобы быть на уровне современных понятий, и сверх всего этого бремени, он не мог, как влиятельный человек и духовный начальник в единственном русском монастыре, имеющем представителя в Святогорском Протате  (Синоде), устраниться вполне и от некоторого невольного  участия в международных вопросах и движениях,  отражающихся на Святой Горе неизбежно, вследствие общей запутанности дел Турецкой Империи. Волей-неволей, нередко вследствие внешних давлений, о. Иерониму приходилось не быть ничему чуждым, ибо он был незаменим, и в глазах всей русской братии, начиная с Архимандрита − покорного ему постриженника и сына, и в глазах поклонников, и во мнении посольства нашего, консулов и даже многих единоверцев наших на Афоне: греков, болгар и румын.
Когда же ему оставалось время для богослужения и где же было взять для этого в обыкновенные дни телесных сил?  Но в эти великие дни искупительных страданий мощный дух великого старца побеждал изнемогающую плоть.
В Великую пятницу мы видели о. Иеронима служащим. Мы все удивились; мы восхищались внезапно проявившеюся в нем бодростью телесной; он вдруг помолодел, как будто вырос: на красивом, поразительно строгом, необычайно выразительном и твердом лице несказанно чтимого и любимого нами пастыря светилось нечто особое − торжественное, тихое, серьезное.

«Пасха на Афонской горе»

* * *

Что касается до милостыни собственно, то и о. Иероним славился на Афоне щедростью своей к нуждающимся. Я сам знаю, сколько он делал и вещественного добра…
Вообще я сознаюсь, что я сказал здесь очень мало об о. Иерониме, и даже то, что я сказал, совершенно недостойно ни его великого значения, ни его великого характера.

«Воспоминание об архимандрите Макарии,
игумене русского монастыря св. Пантелеймона на горе Афонской»

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

− 2 = 1